Адалинда Шейд | Adalind Shade
[Гримм| Grimm]

Клэр Коффи /  Claire Coffee
31 год, ведьма, адвокат, сила превосходящая человеческую, телекинез, пирокинез, создание иллюзий, приготовление зелий и чтение заклинаний, определение магии по запаху.


ОПИСАНИЕ ПЕРСОНАЖА:

∞ Она не прощала, но научилась прощать. Адалинда помнит каждый день, когда была человеком, — как с пустыми руками смотрела на свои старые заклинания. Она ненавидела Ника за это лютой ненавистью. Но когда у неё отняли дочь, а он, враг, встал с ней плечом к плечу, эта ненависть треснула. Она не стала «хорошей». Она просто решила, что месть — слишком скучное блюдо, чтобы подавать его годами
∞ Она обожает быть ведьмой — это её кайф, её сила, её натура. Колдовать для неё как дышать: естественно, приятно и без лишних рефлексий. А то, что она ещё и дипломированный адвокат — так это просто её работа и стихия. Она хороший юрист, потому что у неё острый ум и она любит побеждать. И ей никогда не приходило в голову, что эти две стороны её жизни должны конфликтовать. Они просто есть, и обе работают на неё.

∞ Её самый страшный враг — не Гримм и не Королевская семья, а её собственная мать. Если вы думаете, что Адалинда жестокая, вы не видели ту, кто её воспитал. Стать сильнее мамочки и перестать оглядываться через плечо — вот её настоящий, незавершённый бой. Она стала той ведьмой, какой хотела быть сама, а не копией своей семьи.
∞ Дети перевернули её жизнь с ног на голову быстрее, чем любое проклятие. Рождение Дианы и Келли — это не просто «материнство». Это момент, когда она поняла, что её жизнь принадлежит не ей одной. Ради Дианы она была готова сжечь Портленд дотла. А ради Келли... она научилась договариваться с Гриммом, которому когда-то желала смерти. Это не сделало её мягче, но добавило ей ярости — защиты своего гнезда.
∞ Она не верит в «счастливый конец», но верит в сделку. Романтика — это для глупых барышень. Адалинда приняла любовь Ника как факт, но её сердце всегда было прагматичным. Она не ждёт, что будет жить долго и счастливо. Она просто знает: пока есть она, её дети и мужчина, которого она выбрала, никто не посмеет тронуть её семью. Это её контракт с жизнью.

Если бы вы встретили её в баре, вы бы подумали: «Стерва, но с ней интересно». У Адалинды всегда такой вид, будто она знает о вас что-то мерзкое, но молчит из вежливости. Она цинична до мозга костей, её чувство юмора сухое, как осиновый кол, и она обожает видеть, как оппонент теряет самообладание. Но внутри, глубоко в базальте её души, есть трещина — там она не верит, что заслуживает счастья, но отчаянно держится за него, если оно попадается в руки. Она не будет спасать мир, но она заставит мир не трогать её вселенную. Это женщина, которая скорее порежет вам галстук на ленточки, чем будет плакаться в жилетку. Но за то что ей дорого, будет бороться как самый опасный хищник в мире.

---

Ссылка на акцию:
  Нужные персонажи

ВЗГЛЯД В БУДУЩЕЕ:
(планы на игру / отношения / хэдканоны / запреты)
Адалинда смотрит с любовью на своих детей, и её лицо сияет, а в глазах такая любовь и обожание. Но стоит только оказаться в тени, свою голову поднимает ведьма. Жестокая. Опасная. Сильная. Возможно Ник до сих пор так и не смог смириться с её сущностью? Возможно он просто старается делать вид, что всё нормально... Но наполовину нельзя жить. Наполовину быть его? Это не то. Так не бывает. Она ведьма и этим гордится, и никогда не сможет измениться. Да и не хотела бы. В глубине души она это знает, быть слабой и беспощной, это не про неё. И когда на порог их дома приходит очередная опасность, она не станет отсиживаться в тылу, а рванет в бой первее других. А за тех кто ей действительно дорог ( а таких людей крайне мало) она отдаст буквально всё, каждую каплю своей крови. Но есть ещё и Шон. Такое безумное и важное прошлое. Отец её дочери Дианы. Тот на кого она могла положиться, хоть и не всегда. Тот к кому приходила в критические моменты. И  тот кого порой хотелось задушить собственными руками. И теперь всё что их объединяет, лишь малышка Диана. Но ещё они словно плывут на одной волне, и понимают друг друга без слов. Это странные взгляды для других, с особым блеском, слова понятные только им двоим и тонкий юмор, прикосновение подушечками пальцев словно бы невзначай. Это так просто. Но в тоже время сложно. Ведь другие просто не поймут.
В последнее время, она задерживается до поздна на работе. И постоянно читает свои гриммуары. Так что же случилось? Возможно в ней просыпается та прежняя Адалинда? А может ведьма прсто сбегает от своих собственных страхов? А может просто старается уберечь семью от  новых проблем, жертвуя собой? Кто знает у неё так много секретов, которые она предпочитает держать при себе. И не открывать душу. А решать все самой.

Как Вы узнали о нашем проекте? lyl

Связь с Вами: Скрытый текст: Для просмотра скрытого текста - войдите или зарегистрируйтесь.

ПРОБНЫЙ ПОСТ:

[indent] Я знаю, что он мудак. И это знание пришло не вчера и не месяц назад, оно было с самого начала, ещё тогда, когда он впервые посмотрел тем самым тягучим, липким взглядом, от которого по коже пробегали мурашки. И невозможно было понять, чего же хочется в это мгновение сильнее, ударить его или же поцеловать. И это стало первым звоночком, который я по своей же глупости проигнорировала. Потому что он был другим, не как те, пресные и правильные мальчики, от которых хотелось зевать и смотреть на часы, когда они говорили о своих чувствах. С Джошем каждая эмоция ощущалась ярче и острее, с ним хотелось гореть в этом пламени до тла, нырнуть в бездну, сорваться с края скалы, даже не задумываясь о последствиях. Вся жизнь разделилась на "до" и "после", и если "до", это был совершенно скучный, однообразный и серый мир, то "после" начиналась яркая жизнь. Где каждая эмоция усиливалась до предела, и от этого буквально сносило крышу, выкручивало все внутренности наизнанку и пронзало всё тело словно разрядами тока.
Каждая секунда с ним это словно пробовать острое, изысканное блюдо, которое невозможно забыть. Каждую эмоцию я выпивала до дна, до горечи, до хрипоты, подобно терпкому вину, от которого кружится голова. Джош мог разозлить меня до бешенства за пять минут, а через десять я уже лежала в его объятиях и думала, что это и есть то самое, о чём мама рассказывала. Страсть. Огонь. Любовь, которая сжигает дотла.

[indent] Только тогда я не понимала, что сжигает она не нас двоих, а только меня, оставляя на теле невидимые ожоги, которые никто не видел, но я‑то чувствовала и знала. Каждый шрам на душе, каждое его "ты сама виновата" и каждое моё "он мудак, но без него всё слишком пресное и серое, пропадает вкус, цвет, грёбаный смысл". Два года. Два года этих долбаных качелей, когда я уходила, возвращалась, снова уходила и снова возвращалась, потому что без него было слишком тихо. В этой тишине слышались только собственные мысли, и они были хуже любых его криков. Джош любил говорить, что без него я никто, что никому не нужна, что слишком сложная, слишком требовательная, слишком… Слишком много этих "слишком", и я ведь верила. Была просто девочкой, которая умеет готовить и разбивать тарелки в припадках ярости. С ним я была живой, с ним я чувствовала на максимум и предпочитала сгорать в этом пламени, нежели засыхать подобно цветку посреди безжизненной пустыни.
Но так не могло продолжаться вечно, у каждого терпения есть свои пределы, и стоит однажды перейти грань и обратного пути уже не будет. Джош забывал одну маленькую, но такую важную истину, что я не была слабой жертвой, а просто принимала его манипуляции и жестокость, делая выбор между болезненной зависимостью и пустотой, и всегда выбирала эмоции, адреналин, эту сжигающую до тла больную страсть. Но в тот вечер что‑то сломалось окончательно.
Ссора длилась уже который час, и я уже не помнила, с чего всё началось. С того, что он снова не пришёл домой, или с того, что в его телефоне нашлась переписка с какой‑то очередной сукой, но это было неважно. Важно было только то, что я стояла посреди нашей кухни, сжимая в руке его любимую чашку, ту самую, с трещиной, которую он отказывался выкидывать, потому что она была "счастливой", и смотрела, как Джош заходит в комнату. Пьяный, злой, с этим его взглядом, от которого внутри всё переворачивалось.
[indent] — Ты думаешь, ты можешь просто взять и уйти? Его голос хриплый, срывающийся на крик, тот самый тон, после которого у меня слетал к чертям контроль, и обычно наши ссоры становились громче, яростнее, с привкусом животного желания. Но только не в этот раз, потому что я устала по-настоящему, и я решила уйти и поставить точку. Какую по счёту? Не стоит и вспоминать.
[indent] — Ты моя, Рита. Ты всегда была моей.
[indent] — Кажется, ты забыл, Джош, что я не вещь и никогда никому не принадлежала. Слова бьют словно пощёчина, и чашка летит в стену. Его чёртова чашка разбивается на тысячу мельчайших осколков, а звон стоит такой, что на несколько мгновений вокруг нас в пространстве зависает мёртвая тишина.
[indent] — Ты не умеешь любить, Рита! Вообще не умеешь. Ты холодная, зацикленная на своей работе, невыносимая! Я ищу внимания у других женщин, чтобы не замёрзнуть, и в этом твоя вина Смех вырвался горький, хриплый, похожий на кашель, а потом я просто запрокидываю голову назад и смеюсь безудержно, громко, почти до истерики, словно сбежавшая сумасшедшая из психиатрической клиники.
[indent] — Ты выключаешь свет, когда я в комнате, и запираешь дверь, зная, что у меня клаустрофобия. Ты изменяешь мне, а потом говоришь, что я сама виновата. Ты говоришь, что я никто, что я никому не нужна, что без тебя я — ничто. И ты что, говоришь, что замерзаешь? Ты грёбаный манипулятор, Джош! Мудак, который не может и слова сказать своей деспотичной матери, но отыгрываешься на мне. И тогда он совершил то, на что не решался долгих два года. Я не ждала удара, просто не могла допустить, что этот кусок дерьма, после всего, что уже делал, посмеет зайти настолько далеко и поднять свою грязную руку. Кулак врезался в скулу так сильно, что тело отлетело назад, ноги поскользнулись на осколках, и падение на спину пришлось на битое стекло. Боль пронзила позвоночник, стекло впилось в кожу, по лопаткам потекла горячая жидкость, а во рту появился металлический привкус. Казалось, даже время остановило свой ход. Я лежала на полу, усыпанном осколками, к горлу подступала тошнота, и единственное, что крутилось в голове, что стекло оставит на коже шрамы, и пусть, зато я не забуду, не сдамся и больше никогда не позволю этому мерзавцу вернуться в мою жизнь. Лицо болело, дыхание застряло где‑то в груди и ведь даже не от боли, а от осознания. Он ударил. Настоящий удар! Не шлепок, не толчок, а удар кулаком в лицо. И в этот момент я поняла, что как прежде уже быть не может. Предательство, измены, скандалы, манипуляции и оскорбления, всё это я могла стерпеть, искать оправдания, просто потому что мне было так удобней. Но физическое насилие я никогда не приму, это та черта, если её переступить, обратно ходу не будет. Потому что я не девочка для битья, не жертва, которая всё стерпит и подставит вторую щёку под удар.
Я не стерпела и даже не дала возможности слететь с его языка лживым извинениям, а просто встала и ушла, вытирая с лица кровь.
[indent] А потом была улица. Ночной воздух ударил в лицо такой прохладный, влажный, пахнущий асфальтом и свободой. Парковка перед нашим домом, его чёрный джип в свете фонаря, и внутри нарастало что‑то горячее, тёмное, неумолимое. Рядом стояла моя машина, и в какой‑то момент исчезло абсолютно всё. Звуки, ощущения, понимание происходящего. Остался только открытый багажник и моя бита, та самая, для самообороны.
Первый удар пришёлся аккурат по лобовому стеклу, и знаете что? Оно треснуло красиво, паутиной, и этот звук, хруст, звон, рассыпающееся стекло, был громче всех его криков, всех его "ты моя", всего того дерьма, что я терпела два года. Второй удар по капоту и металл прогнулся под битой, а вибрация отдалась в плечи. Третий по фарам, четвёртый по зеркалам. Удары сыпались снова и снова, без счёта и без тени сомнений, и в каждом новом ударе я выплёскивала всю ту боль, ярость и презрение, все свои несбывшиеся мечты и его бесконечные игры на чувствах. И это было прекрасно. Так прекрасно уничтожить то, что ему было дороже всего на свете.
Джош не имел ни совести, ни понимания, как нельзя поступать с другим человеком, с девушкой, которую ты называешь своей. Но он поймёт, обязательно поймёт, когда увидит ту груду металла, что осталась от его джипа. Что я больше не вернусь, что я поставила точку, что я не позволю себя бить и дам сдачи. Я не его жертва, я свободна.

Прошло несколько дней.

[indent] С того рокового вечера прошло несколько дней, и счёт им не вёлся, я просто продолжала жить, спрятав два года жизни в ящик, который сожгла прямиком в своей душе. Не спрятала подальше, не убрала в лабиринт воспоминаний, а уничтожила, стирая каждое "возможно" и каждый пазл, где мы с Джошем были вместе. Я вырезала этого мудака из своей души, и теперь оставалась просто жизнь, работа, готовка, улыбки посетителям. Всем нужно время, и мне оно было необходимо, чтобы снова начать чувствовать. А пока внутри было тихо и это не та пустота, от которой хочется выть, а другая, чистая, как белый лист. Не было ожидания его звонков, не было вздрагиваний от каждого звука, не было проверок телефона в надежде увидеть его имя. Он был вырезан из моей головы, как ножом.
А потом наступила пятница. Самый обыкновенный вечер, наполненный разговорами гостей, шумом и работой, той самой усталостью, которая не оставляет времени для грусти, и желание лишь одно добраться домой, принять пенную горячую ванну и расслабиться на диване перед телевизором, потягивая из бокала красное вино. Вот только я не знала, что он не простил, и не знала, что Джош уже всё решил.
Один шаг вперёд и мир схлопнулся, подобно самой жестокой ловушке. Одно мгновение, один судорожный вздох, и я чувствую чужую руку на плече и это не касание, а хватка, с такой силой, что из груди вырывается вскрик.
[indent] — Отпустите! жалкая попытка позвать на помощь, но разве кто‑то услышит, разве кто‑то придёт, когда вокруг лишь темнота и ни единой живой души, кроме моих мучителей? Их, кажется, двое, и я просто не могу сдаться, а потом снова крик, дёрганье, попытка вырваться на свободу.
[indent] — Помогите! Кто-нибудь! Я чувствую, как сильная ладонь зажимает мой рот, сминая пересохшие от волнения губы, и это очень зря. Один рывок и зубы вцепляются в неё со всей силы, до крови, до хруста. Кто‑то выругивается сквозь зубы, дёргает рукой, а по моим губам течёт тёплая жидкость.
[indent] — Сука! Голос хриплый, злой, грубый, а следом приходит боль, затмевающая все ощущения, и звон в ушах от удара такой силы, что голова запрокидывается, а висок простреливает острой вспышкой от удара о стоящую рядом машину. Темнота накрывает меня в тот самый миг, когда ноги подкашиваются, и я чувствую, как тело безвольно оседает в чужие руки. Голоса доносятся словно сквозь толщу воды. Они отрывистые, злые, мужчины переругиваются о чём-то, и я пытаюсь ухватить смысл, но он ускользает, растворяется где-то на границе сознания.
[indent] — Ты охренел?! Забыл, что никаких повреждений?
— Плевать. Эта дрянь прокусила мне руку. Такого в договоре не было.
Я пытаюсь зацепиться за эти слова, но мысли разлетаются, как стая птиц, и прежде чем я успеваю прийти в себя, чьи-то руки стискивают мои запястья до боли, стяжка щёлкает, связывая их впереди. А следом на моей голове оказывается мешок, чёрный и пахнущий сыростью и страхом, и я понимаю, что это только начало. Меня заталкивают в багажник, его днище встречает тело твёрдым холодом, а звук закрывающейся крышки становится последним, что я слышу, прежде чем мир превращается в мой личный гроб, в самый ужасный из всех возможных кошмаров.
Темнота наваливается мгновенно не как отсутствие света, а как живое существо, заползающее внутрь через глаза, уши, каждую пору на коже. Я знаю, что нужно дышать, но лёгкие отказываются наполняться, грудная клетка сжата, вдох не получается, только короткий судорожный всхлип.
Нет. Нет-нет-нет, только не это, только не опять.
[indent] И сразу перед глазами оживает то самое воспоминание, которое так долго преследовало меня по ночам. Мои семь лет, шкаф, запертая дверь. Кулаки колотят по ней снова и снова, пока ногти не обламываются, пока костяшки не становятся кровавым месивом, крик надрывный, но никто не приходит, смех за дверью становится тише, тише, пока совсем не затихает, и я остаюсь одна в темноте, в агонии, в личном аду.
Теперь, в настоящем, я не просто проживаю это воспоминание и не просто отдаюсь во власть страху, а я схожу с ума от паники и разрывающей душу в клочья боли. Руки связаны спереди, но я начинаю ими колотить по крышке багажника раз за разом, снова и снова, пока стяжка сильнее впивается в запястья, раздирает кожу, а по рукам течёт кровь. Я бью так, будто это та самая дверь, которую никто не открывал, будто это может спасти меня прямо сейчас.
[indent] — Откройте! кричу я в темноту, и голос срывается, становится хриплым, диким, почти нечеловеческим.
[indent]  — Откройте, блять! Я не могу... я не могу здесь... я задыхаюсь. Меня разрывает на части от страха, прямо в этой темноте, в моём личном безумии, из которого нет ни выхода, ни спасения. Удары слабеют, кровь течёт по пальцам, костяшки немеют от боли, но я продолжаю бить по металлу, пока силы не покидают меня, пока руки не падают бессильно на грудь, пока не приходит беспощадное понимание всё это бесполезно, я здесь одна, и никто не придёт. Темнота сжимается вокруг, и ей плевать на мои слёзы, от которых лицо становится мокрым, а глаза воспаляются и распухают. Она не просто тьма, она живая, она дышит, она чувствует мой страх и кормится им.
[indent] — Я не умру здесь. шёпот в темноту, как обещание, как молитва, как последняя попытка не сойти с ума.
Но внутри, сквозь панику, сквозь ужас, сквозь эту липкую, давящую тьму, прорастает что‑то другое, маленькое, тёплое, жгучее, и ярость поднимается из самого дна, вытесняя страх, и кулаки сжимаются, а стяжка впивается в кожу сильнее.
Я даже не заметила тот момент, когда всё снова изменилось кардинально и бесповоротно. Машина остановилась, крышка багажника открылась с глухим щелчком, и в лицо ударил воздух прохладный, влажный, пахнущий свободой и улицей. Но темнота никуда не делась, мешок всё ещё на голове, и я остаюсь в этой давящей, липкой тьме.
В такие мгновения обостряются все чувства, и я слишком остро слышу чужие шаги, чужое дыхание, а каждое прикосновение к коже ощущается как ядовитый ожог. Мурашки бегут по телу, и я снова чувствую чужие руки такие грубые, сильные, они сжимают мои плечи, локти, держат так, будто я дикий зверь, который в любую секунду может вырваться. Ветер бьёт в лицо, треплет волосы, выбившиеся из-под мешка, и где-то рядом шумят деревья, а может, это город, я уже не могу отличить одно от другого. Непонимание происходящего сводит с ума и бесит лишь сильнее, но внутри, под паникой, под липким ужасом, сжимающим горло, прорастает ярость, и она дикая, безумная, первобытная. А в голове набатом бьёт одна единственная мысль.
Я не жертва. Не жертва. Не жертва.
[indent] Шаги чужие, и я слышу их отчётливо, скрип гравия под ногами, кто-то приближается. Они становятся громче, ближе, чья-то тень накрывает меня даже сквозь мешок. Кто-то ещё третий, а может, четвёртый. Сколько их? Зачем я здесь? И почему? Я просто Марго Росси, обычная девчонка, повар из не самого известного ресторана, такая же как сотни других людей. Но в то же время иная, потому что любой другой человек уже упал бы на колени и начал молить, а я стою с высоко задранным подбородком, с плотно сжатыми губами, грудь от судорожных вздохов вздымается высоко, натягивая тонкую ткань футболки. Сейчас я не та девочка с лучезарной улыбкой и наивным взглядом, даже не та Рита-профессионал, которая на работе превращается в машину, для которой не существует невыполнимых задач. И не та, что разбила машину мудака Джоша. Это что‑то новое, пугающее даже меня саму. Концентрированная ярость, наполняющая каждую клетку, окутывающая ореолом тьмы и дикого первобытного безумия, жаждой вырваться, причинить боль, заставить страдать и пройти все круги ада.
Эта девчонка помятая, грязная, заплаканная, с разводами крови по бледной коже, но она держит спину идеально прямо, и если бы лицо не закрывал мешок, её взгляд испепелил бы до тла.
[indent] — Отпустите меня! голос хриплый, сорванный, но в нём уже нет мольбы, только злость.
[indent] — Отпустите, блять! Но они не отпускают. А внутри всё кипит, закипает, готовится взорваться.
[indent] — Я убью вас. шиплю я сквозь зубы, голос дрожит, но в нём звучит обещание чистое и твёрдое как сталь. Чужие руки удерживают меня стальной хваткой, а внутри бушует что-то тёмное и огромное, вытесняя страх, вытесняя ужас и вытесняя всё, кроме желания выжить и отомстить любой ценой.
Я чувствую это кожей, кто-то стоит прямо передо мной. Он молчит, просто смотрит сквозь этот чёртов мешок, а я стою перед ним вся заплаканная, в крови, с разодранными запястьями и сбитыми в кровь костяшками, и дрожу не от страха, а от ненависти, от ярости, которая переполняет меня до краёв. Слова срываются с языка, словно капли яда, которые я хочу влить ему в уши.
[indent] — Неужели здесь нет ни одного мужика с яйцами? Я ведь просто девчонка, без оружия, слабая... Так может, хоть один из вас, ублюдков, посмотрит мне в глаза и объяснит, что здесь вообще происходит? Я не могу позволить страху подчинить себя, ведь в тот миг, когда я это позволю, я проиграю без единого шанса вырваться и спастись. Но пока я стою на своих ногах и могу бороться, значит, ещё ничего не кончено. Значит, всё только начинается. Мне хочется быть сильной, так отчаянно хочется, но порой одного желания слишком мало, и подрагивающие кончики пальцев выдают меня вместе с неестественной бледностью и судорожными вздохами. Кажется, сердце готово выпрыгнуть из груди, оно бьётся в бешеном ритме, и я чувствую эту боль. Кажется, ещё немного и грудина разорвётся на части, позволяя сердцу вырваться и упасть на грязную пыльную землю.]